Большевик

Приветств ую Вас Гость | RSS
Меню сайта
Категории каталога
Мои статьи [5]
Главная » Статьи » Мои статьи

Четыре мифа о Мао - часть четвертая
Марксистский еретик и волюнтарист
 
 
Мао Цзэдун действительно не был глубоким теоретиком. Но он подметил одну очень важную черту социализма, которой новое общество отличается от старого. В Советском Союзе Председателя за это окрестили волюнтаристом и во всю обвиняли в отступничестве от марксизма. Однако, на деле Мао всего лишь повторил то, о чем до него писал выдающийся венгерский марксист Георг Лукач, - тот факт, что после перехода к социализму меняется механизм общественного развития.

Известно, что в классовом обществе политику и другие общественные отношения определяет экономика, а эту последнюю – уровень развития производительных сил. Однако, когда пролетариат берет власть и собственность под свой контроль, роль сознания коренным образом меняется. «Производственные отношения» социализма не вырастают стихийно над производительными силами, а сознательно строятся, на основе науки.

Однако, у Мао это понимание ограничилось лишь пренебрежительным отношением к формулам советских учеников о «диалектике производительных сил и производственных отношений», и не оформилось в виде строгой теории.

Интересно рассмотреть вопрос о «социалистическом волюнтаризме» на примере полемики Георга Лукача против Розы Люксембург. Немецкая социалистка, которая принадлежала к самому революционному направлению германской социал-демократии, тем не менее, в своем понимании механизмов коммунистического развития находилась полностью под влиянием представлений II Интернационала. Роза Люксембург представляет себе этот механизм по аналогии с тем, который господствует в предыстории, когда активным началом выступает стихийное развитие экономических сил, а государство и право лишь фиксирует, оформляет и закрепляет стихийно сложившиеся отношения. В советско-китайской полемике такой точке зрения соответствуют представления КПСС. Лукач спрашивает:

«Сводится ли здесь дело лишь к тому, что пролетарское государство, про­летарское право и т.д. задним числом санкционируют и охраняют состояние об­щества, созданное действующими без участия сознания, в лучшем случае лишь отражающимися в «ложном» сознании экономическими движущими силами? Или же дело состоит в том, что этой организационной форме пролетариата со­знательно отводится определяющая функция в экономическом строительстве переходного периода?»[1]

 

Ответ Лукача, который основывается на теоретических работах Ленина и опыте победы революции 1917 года в России и поражения революции 1918 года в Германии, прямо противоположен ответу социал-демократов «старой школы» и ответу Розы Люксембург. Лукач здесь на уровне высокой теории высказывает то, что Мао формулировал в виде лозунга. Вот, что говорит венгерский марксист:

«Сущность буржуазных революций с их блистательным напором в социальном плане определяется тем, что они подво­дят политические, государственные, правовые и т.д. итоги уже весьма про­двинутого социально-экономического развития и делают это в обществе, где феодально-абсолютистская структура уже глубочайшим образам подточена получившим мощное развитие капитализмом. Однако действительно револю­ционным элементом является экономическое преобразование феодального способа производства в капиталистический; так что теоретически вполне мож­но было бы представить себе, что это развитие свершается без буржуазной ре­волюции, без политического преобразования, проводимого революционной буржуазией; а то в феодально-абсолютистской надстройке, что не упраздняет­ся революциями «сверху», рушится «само собой» в эпоху получившего уже полное развитие капитализма. (Развитие Германии отчасти соответствует этой схеме).

Впрочем, пролетарская революция тоже была бы немыслима, если бы ее экономические предпосылки и условия не создавались уже в лоне капиталис­тического общества развитием капиталистического производства. Колоссаль­ное различие между двумя типами развития заключается, однако, в том, что ка­питализм как экономическая система развивался уже внутри феодализма, разлагая последний. В то время как фантастической утопией было представле­ние, что внутри капитализма могло бы возникнуть еще и нечто другое, ведущее к социализму, помимо, с одной стороны, объективных предпосылок его воз­можности, которые, однако, могут быть преобразованы в элементы действи­тельно социалистического способа производства только после свержения, вследствие свержения капитализма, а, с другой стороны, - развития пролетари­ата как класса. Достаточно вспомнить о процессе развития, который претерпе­ла мануфактура и капиталистическая система аренды уже тогда, когда сущест­вовали феодальные общественные порядки. Здесь и в самом деле надо было только убрать правовые ограничения с пути их свободного развития. Напротив, хотя концентрация капитала в картелях, трестах и т.д. и образует неотъемле­мую предпосылку преобразования капиталистического способа производства в социалистический, но при этом даже самая высокоразвитая капиталистическая концентрация будет также экономически качественно отличаться от социалис­тической организации и не сможет ни превратиться в нее «сама собой», ни трансформироваться в нее «правовым путем», в рамках капиталистического общества...

…Этот процесс, однако, качественно отличается от преоб­разования феодального общества в буржуазное. И именно это качественное от­личие выражается качественно различными функциями в революции, выпол­няемыми государством, буржуазным и пролетарским, причем пролетарское го­сударство, как говорит Энгельс, «уже больше не является государством в соб­ственном смысле слова»; оно выражается наиболее отчетливо в качественно отличных отношениях между политикой и экономикой. Об этой противопо­ложности ярко свидетельствует уже осознанность роли государства в проле­тарской революции вразрез с его идеологической маскировкой в буржуазных революциях, предусмотрительная и преобразующая сознательность пролета­риата вразрез с познанием буржуазии, которое в силу необходимости проходит post festum»[2].

С этим переворачиванием соотношения политики и экономики сталкивается любая революция, как только перед ней становятся социалистические (коммунистические) задачи. Афористично этот переворот был сформулирован Мао Цзэдуном в его знаменитом изречении: «Политика – командная сила». Коммунизм переворачивает соотношение «базиса» и «надстройки», - то, что когда-то было лишь надстройкой над незыблемой основой экономических отношений, теперь начинает властно вторгаться в них, перестраивать, уничтожая производственные отношения одно за другим. Это действие не сводится лишь к ускорению или замедлению стихийного процесса (то есть к «обратному влиянию надстройки на базис»), это именно определяющая, активная роль.

Ключевая роль в этом процессе принадлежит субъекту коммунистического действия – важнейшему звену диктатуры пролетариата – коммунистической партии, объединяющей коммунистически-сознательные элементы общества.

Согласно подходу брежневского истмата, объективное – это хорошо, а субъективное – плохо, что когда экономика определяет политику – это материализм, а когда сознательное действие коммунистического субъекта преобразует общество – нет. Таким образом, подход Лукача и Мао с брежневской точки зрения есть идеалистическая и волюнтаристская вылазка против самых основ марксистского учения. Однако, тогда подобную вылазку придется поставить в вину самому Фридриху Энгельсу, который писал:

«Взгляд, согласно которому будто бы идеями и представлениями людей созданы условия их жизни, а не наоборот, опровергается всей предшествующей историей, в которой до сих пор результаты всегда оказывались иными, чем те, каких желали, а в дальнейшем ходе в большинстве случаев даже противоположными тому, чего желали. Этот взгляд лишь в более или менее отдаленном будущем может стать соответствующим действительности, поскольку люди будут заранее знать необходимость изменения общественного строя…»[3].

Проблема состоит в том, что если не знать необходимости изменения общественного строя, то никакого социализма и коммунизма не получится вовсе. Материализм здесь заключается не в том, что человек, как полено, брошенное в воду, плывет по течению стихийных экономических сил, а в том, что он должен сознательно действовать, но не по произволу, а в соответствии с познанной необходимостью.

Значит, что принципиально иное значение для действительного коммунистического движения приобретает теория. Это уже не просто осмысление собственной практики post festum, задним числом, а полностью сознательная деятельность. Можно сказать, что разница между ролью теории в буржуазной революции и коммунистической примерно такая же, как между добыванием огня при помощи трения двух деревянных тел и получением энергии ядерного распада. Первое может происходить без всякого знания законов физики, для второго знание этих законов будет предпосылкой.

Но становление коммунистической теории происходит первоначально также в отчужденной от практики форме, следствием чего является необходимость внесения извне этой теории в вызванное экономическими причинами стихийное движение пролетариата[4].

Таким образом, владеют этой теорией в начале движения лишь немногие «вожди», которые в условиях разделения труда с одной стороны смогли получить надлежащую теоретическую подготовку, с другой – встали на сторону угнетенного класса. Однако, для коммунистических преобразований нужно массовое коммунистическое сознание, которое может быть сформировано только в революционной деятельности по преобразованию всех общественных отношений. Сама эта деятельность есть деятельность субъекта в то же время и процесс его становления.

Здесь существует серьезная опасность. Заключается она в том, что коммунистам, как правило, приходится решать сначала не коммунистические задачи, а доделывать то, что недоделал капитализм. В такой деятельности формирование коммунистического субъекта представляет серьезные трудности, что опять же наглядно демонстрирует пример СССР.

Был ли Мао достаточно подготовленным вождем для этого? Очевидно, нет. Он и сам признавал свою теоретическую слабость: «Многого я и сам ещё не изучал. Лично у меня много недостатков. Я отнюдь не совершенный человек. Нередко я сам бываю недоволен собой. Я не изучил как следует все разделы марксизма. Иностранными языками, к примеру, я тоже не владею. Экономику я только-только начал изучать».

Однако, когда обстоятельства требовали от Мао принятия решений, он почти всегда выбирал безошибочно.

То, что такое «классовое чутье» не может заменить сознательную диалектику, понимал и сам Мао. Поэтому, в отличие от Мао из мифа, который говорит «не надо читать много книг», реальный Председатель всегда советовал своим последователям: «мы должны изучать марксизм-ленинизм... Все мы без исключения должны учиться. А что делать, если не хватает времени? Если не хватает времени, нужно изыскать время. Проблема в том, чтобы выработать привычку к учёбе; тогда мы сможем продолжать учение».

Характерным для Мао был также взгляд на мировой капитализм, как на разделенную внутри себя на «центр» и «периферию» систему. Схематично понятый марксизм обычно приводит к выводу, что все страны проделывают один и тот же путь – более развитые показывают менее развитым их собственное будущее. Однако, на деле получается по-другому. «Развивающиеся» страны никогда не догоняют «развитые».

Капиталистическая система, которая стала глобальной, протянула производственные цепочки во всему миру и объединила самые отдаленные уголки планеты в единый мировой рынок, создает принципиально различные экономические и социальные ситуации в разных странах и регионах.

Это положение описывает концепция «трех миров» Мао Цзэдуна.

Собственно, «три мира» - это два полюса глобальной капиталистической экономики плюс отдельный «мир» социализма. «Первый мир» – это самые богатые страны, составляющие три центра мирового империализма – США + Канада, богатые страны Европы и Япония. Эти страны служат центрами накопления капитала в мировом масштабе, здесь располагаются штаб-квартиры самых богатых и могущественных корпораций. Здесь значительная часть рабочего класса подкуплена за счет сверхприбылей, стекающихся в страны «Первого мира» со всего света.

«Третий мир», напротив, является полюсом эксплуатации. Здесь идет интенсивный процесс пролетаризации – постоянно создается горючий материал мировой политики.

Поэтому, в отличие от марксистских догматиков, не видящих изменений по сравнению с ХIХ веком, в центре внимания маоистов страны «третьего мира». И такой взгляд подтверждает практика ХХ века: революции прошлого века побеждали только на задворках капитализма – в Китае, Вьетнаме, Корее, на Кубе, в Албании, Афганистане или на «полупериферии» – в Российской Империи и более развитых странах Восточной Европы.

Современные примеры революций в Венесуэле и Непале также подтверждают правоту Мао – мировая революция будет идти из «мировой деревни» в «мировой город», а не наоборот, как утверждают, например, многие последователи Троцкого.



[1]Лукач Г. История и классовое сознание. Критические заметки к брошюре Розы Люксембург «Русская революция».

[2]Там же.

[3]Энгельс Ф. Из подготовительных работ к «Анти-Дюрингу» - Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, С. 639.

 
Категория: Мои статьи | Добавил: komi (12.01.2009)
Просмотров: 758 | Комментарии: 4 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 1
1  
Таити-маити... Не были мы ни в какой Гаити, нас и здесь неплохо кормют. smile

Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа
Поиск
Друзья сайта
Статистика

Copyright MyCorp © 2017

Создать бесплатный сайт с uCoz